Название:
Секс во время чумы (Полная версия)Добавлен:
Сегодня в 12:28Категории:
Лесбиянки В попку Минет Наблюдатели Групповой секс Классика Остальное Традиционно
Достала куклу Лючию. Положила на могилу. Рядом с человечком Паоло. Две фигурки. Деревянная и тряпичная. Две памяти. Два ребёнка, которые не выросли. И Беатриче, которая выросла и состарилась и ушла, и теперь две фигурки на её могиле, как два стража.
— Пусть будет, — сказала Клара. Голос тихий, ровный, с трещиной, через которую шла вода. — Кукла. И человечек. Вместе. Чтобы не одна. Не один. Вместе.
— Вместе, — повторила Виолетта.
И все повторили. Шёпотом. Семнадцать голосов, которые сказали одно слово, и слово было как колокол, как дыхание, как жизнь.
— Вместе.
После похорон — жизнь.
Не парадокс. Жизнь. Потому что жизнь не останавливается, не ждёт, не церемонится. Идёт. Как река. Как кровь. Как время. После того как последний ком земли лёг на могилу, и последний шёпот стих, и тишина стала полной, жизнь сказала: дальше. И мы пошли. Дальше.
Виолетта — на кухню. Готовить. Потому что люди голодны, и голод не уважает смерть. Гвидо — к забору. Чинить. Потому что забор дырявый, и дыры не уважают смерть. Никколо — в огород. Полоть. Потому что сорняки не уважают смерть. Все — к своим делам, к своим рукам, к своим жизням, которые продолжались, потому что остановиться — значит умереть, а мы не умирали. Мы жили.
Лукреция подошла ко мне. С румянцем на щеках, который был не от холода. От жизни.
— Лука, — сказала она. Голос тихий, ровный, с тем спокойствием, которое бывает у женщин, которые носят жизнь и знают. — Похороны были. Жизнь есть. Я чувствую. Шевелится.
— Шевелится?
— Да. С утра. Тихо. Едва. Но шевелится. — Она взяла мою руку. Положила на живот. Тёплый, круглый, маленький, едва заметный. И я почувствовал. Не толчок. Не удар. Дрожь. Тонкая, как нить, как паутина. Жизнь, которая шевелилась внутри жизни, и мир стоял, и чума была, и смерть была, и — жизнь. Шевелилась. Внутри. Под рукой. Под сердцем.
— Лукреция, — сказал я. Голос хриплый, сорванный. — Это жизнь.
— Знаю, — ответила она. И улыбнулась. Не криво, не горько. Широко, открыто, как ребёнок, который получил подарок. Улыбка, которая была ответом чуме, и смерти, и молчанию Господа.
Вечером все сидели у огня. Суп, хлеб, вино. Ели. Молчали. Но не тяжело. От полноты. Полная тишина, которая была после похорон, и после жизни, и после шевеления. Тишина, в которой все, и все вместе, и вместе — достаточно.
— Лука, — сказал Гвидо. Голос хриплый, грубый. — Ты вернёшься в город.
— Да.
— Когда?
— Завтра. Или послезавтра. С Бьянкой. С Кларой. С братом Франческо.
— А мы останемся.
— Да.
Тишина. Длинная. Полная.
— Лука, — сказал Гвидо. И остановился. Сглотнул. Как человек, которому трудно говорить, и который говорит через боль. — Запиши о нас. Что остались. Что живы. Что забор стоит. Огород растёт. Куры несутся. Коза доится. Что Лукреция носит. Что Анджело говорит. Что Виолетта держит. Что все держатся. — Пауза. — Что семья. Не по крови. По выбору. Как Беатриче сказала.
— Семья, — повторил я.
И все повторили. Шёпотом. Семнадцать голосов. Или шестнадцать. Или пятнадцать. Не важно. Достаточно, чтобы слово звучало.
Ночью я писал. В углу первого дома, при свече. О Беатриче, которая ушла тихо, как свеча. О могиле под оливой. О человечке и кукле, которые стояли на ней, как два стража. О Виолетте, которая вырыла яму руками, чтобы старая женщина не боялась. О Гвидо, который воткнул топор в землю. О Кларе, которая положила куклу. О Лукреции, в животе которой жизнь шевелится. О семнадцати голосах, которые шептали «вместе». О жизни, которая продолжается. Всегда. Несмотря ни на
Эротические и порно XXX рассказы на 3iks
Эльза. Проводы в отпуск